Правозащитный проект Women in prison опубликовал статью о Роберте, который в Армении был осужден из-за  «мужеложство». Сейчас Роберт счастлив в браке со своим другом, но он рассказывает, как в 90 – ых полиция и общество шантажировали гомосексуалов, используя их сексуальную ориентацию против них и какие обычаи сушествовали в тюрьме в этот период.

Статья 116, переданная независимой Армении в наследие от СССР, была отменена в 2003 году, на десять лет позже чем в России. Начиная с 1991 года в Армении по этой статье осуждено 68 человек.

Представляем сокращенную версию статьи  Women in prison․

Первая плешка
Первый опыт случился у меня довольно рано, с другом старшего брата. Это было ещё во времена СССР, когда за гомосексуальные отношения можно было получить пять лет тюрьмы. Через какое-то время я узнал, что «наши» встречаются в Ереване у Оперного театра. Там была местная «плешка», где знакомились представители сексуальных меньшинств. Я тогда был молодой, красивый, знакомства давались легко.

Случались и попытки шантажа. Например, останавливается машина, человек приоткрывает дверь, смотрит, и головой кивает: садись. А потом, отъехав, говорит: «Ну что, ***, в милицию поедем?» Такое у меня было дважды, но обошлось. Знаю, что у кого-то деньги так отжимали, или ценные вещи. Могли избить. Когда человек вынужден скрываться из-за преследований государства, это даёт простор для преступлений. Ведь в милицию он не пойдёт, опасаясь репрессий и огласки.

Когда в России уголовное преследование уже отменили, наша 116-я статья Уголовного кодекса за «мужеложство» действовала ещё долго. В девяностые гей-клуба в городе не было, и мы собирались периодически с приятелями на квартирах. Накрывали стол, общались. Это были встречи, где можно было быть собой, не скрывать и не прятаться. Многие приходили парами, кто-то знакомился на таких встречах. Могли посмотреть какую-то западную мужскую эротику на видеомагнитофоне, но главным было общение.

Ревнивый доносчик и милицейский доход
Всё произошло в 1997 году. В тот раз нас сдал один мужчина, от которого ушёл бывший. И он в порыве ревности хотел устроить неприятности ему и его новому парню: позвонил в милицию, назвал адрес. И вскоре в квартиру ворвались и нас задержали. Из всех, кто был там, судили только нас двоих: меня и моего партнёра Антона. У кого-то оказались связи, кто-то откупился (по тем временам это стоило 300 долларов), хозяин квартиры вообще тайно выехал в Россию.

Насколько я знаю, милиция нередко шантажом вымогала деньги у мужчин, которые практиковали однополые связи. Не было цели довести дела до суда, была задача нажиться на тех, кого государство поставило «вне закона». У меня тогда таких денег не оказалось, да и принципиально не хотел взятку давать.

Исследовали анусы на предмет повреждений
До суда была экспертиза, довольно унизительная. Проще говоря, нам задницы смотрели. В комиссии было двое: женщина и мужчина. И там стояло кресло, похожее на зубное, но наоборот: руки засовываешь туда, колени. Как гинекологическое кресло, когда женщин смотрят, но другой стороной. Тщательно исследовали наши анусы на предмет повреждений: раздвигали, смотрели. Антону написали «пассивный гомосексуалист», у меня никаких следов проникновения не было, написали «активный». Я тогда только в активной роли бывал.

На суде моему партнёру Антону дали всего полгода. Он был всегда исключительно в пассивной роли и признал, что «иначе не может, это его болезнь, всегда был такой». Попросил отпустить его. А мне судья сказал, что накажет по всей строгости: «Зачем ты это делаешь, ты же мужчина, мы знаем, что можешь и с женщиной, а вместо этого используешь таких нездоровых, морально слабых ребят?»

Всего у нас можно было получить по этой статье до шести лет, при отягчающих обстоятельствах. Но меня первый раз судили, потом Антон написал, что мы знакомы первый день, и у нас всего один раз было. Я тоже так сказал, что в гости пригласили, и познакомились там. Не отрицал, что была близость. Изначально мне дали три года, потом вышестоящий суд снизил до двух.

Маме сказали, что я уехал в Москву
Я тогда работал в ансамбле национального танца. У меня были отношения с директором, известным актёром, мужчиной старше. Мы и по-человечески были с ним очень близки, хотя он был человек семейный, и вместе мы жили только во время гастролей.

Когда всё это произошло, он поехал к моей маме и сказал, что я срочно уехал на выгодные заработки в Москву, чтобы она не узнала. И каждый месяц он маме деньги отправлял, будто это я ей пересылал из России. Я регулярно с ней по телефону разговаривал, чтобы она не заподозрила неладного. Хотя, когда я из тюрьмы вышел, она удивилась: «Сын, почему ты так похудел? В Москве перебои с продуктами?» 

Ради любви я отсидел два года

Когда меня потом спрашивали, есть ли у меня судимость, я отвечал, что нет. Я так и сейчас считаю. Что я плохого кому сделал? Ради любви я отсидел два года. Понимаешь? И в чём моё преступление? Если так, то всех, кто любит, надо судить что ли? И сажать?

У нас эту статью отменили лет пятнадцать назад. Людей всё равно не изменить, они такие. И ничего плохого здесь нет: быть собой, любить, а не притворяться.

Зона: «О, новый невестка приехал!»
После окончательного приговора меня отвезли на машине в колонию. Она находилась за городом. Так как статья была не тяжёлая, и это моя первая судимость, условия были сносными. Помню, меня очень хорошо по приезду встретили, картошку пожарили, угостили. А потом я услышал разговоры: «О, новый невестка приехал». 

Они информацию обо мне и моей статье уже знали. Я в комнату вошёл, а там висит разная женская одежда. Это для меня повесили. А потом те, кто со мной был, сказали: снимите это, он – мужик… Если бы я был пассив, то точно бы они меня в это нарядили, и «праздник» устроили. У них было что-то типа театрализованного действия, «найди себе жениха». Выбирай себе из них, чьей станешь «женой», кто тебя будет пользовать.

Жизнь «обиженных» в девяностые
В колонии я стал жить со «смотрящим» за бараком обиженных. Лучше быть с одним человеком, чем ходить «по рукам», обслуживая многих. Конечно, здесь пришлось забыть об активной роли. Не до жиру, терпел…

Меня не раз «звали» разные «мужики», но мой всегда отвечал: «Он не пойдёт». Не раз его потом за это вызывали и били. Но и уважали, что он своего парня «держит», ни к кому его не пускает, что ради меня получает в морду.

Помимо отдельного барака обиженных, в каждом обычном бараке жило еще по двое. Обиженные, куда попадают геи, выполняют всю самую грязную работу. Подметают, стирают, полы моют, унитазы чистят. Через неделю «вахта обиженных» менялась, отработавшие возвращались в свой барак. И так по кругу.

А меня мой «друг» в другие бараки не пускал, так как не хотел, чтобы меня «трогали» другие заключённые. Потом жалобы начались: почему такой-то не работает. Я же не месяц-два, а два года сидел. Поэтому он нашёл мне работу в помещении для свиданий, куда жёны приезжали к мужьям. Я днём ходил туда, убирал мусор, мыл коридор, кухню и так далее, потом возвращался обратно.

Люди низшего сорта
Нас было немного в бараке – всего шестнадцать человек. Конечно, отдельно мы кушали, свой стол, своя посуда. Даже в душе мы мылись самыми последними, когда все уже накупались. Но при этом нас, как правило, не принято было бить. Они считают, что мы «грязные люди», к нам даже просто прикасаться зазорно. Во время секса и то обиженный опирается руками о стену, а мужик сзади. И ты трогать даже того, кто сзади, не должен.

Обычно в душе у нас это происходило, чаще ночью. Если это был кто-то высокий в тюремной иерархии, то ты не должен был говорить, что был с ним.

Вынуждают оказывать сексуальные услуги
Среди обиженных далеко не все геи, конечно, или осуждённые по «нехорошим» статьям. Допустим, ты сильно провинился. Главный авторитет зовёт обиженного и провинившегося, последнего заставляет снять штаны. Если ты просто членом коснулся его попы, то он уже сам считается обиженным.

Это такое ритуальное действие, понижающее статус. У нас так было, не знаю, как на других зонах. И смотришь, через какое-то время он уже идёт в барак обиженных, так как вся зона знает. И не имеет значения, что реально никакого полового акта не было, и что он не гей. Многие потом начинают предоставлять сексуальные услуги, это там как должное.

Вообще, если тебя «зовут», а ты не приходишь, у нас это могло быть чревато. Со мной сидели два молодых парня-гея, оба за воровство. Они жили вместе. Несколько раз получили в морду за отказ, и только потом уже все поняли, что они «не гуляют», и их и звать перестали: «пусть живут своей жизнью».

«По такой статье мы не отпустим досрочно»
У меня было хорошее поведение, я первый раз в тюрьме отказался, ни с кем не ссорился. И начальник колонии написал хорошую характеристику, был уверен, что меня отпустят по УДО (условно-досрочное освобождение). В комиссии сидели женщины, и председательствующая спрашивает тихо у другой: «А что за статья, 116?» Та ей шёпотом поясняет. Она только головой покачала, мол, «по такой статье мы не отпустим». И мне отказали. Поэтому весь срок отсидел, «от звонка до звонка».

Я вышел, а через полгода выпустили и того, с кем я на зоне жил. У нас до самой его смерти сохранялись добрые отношения. Мы периодически общались, потом я познакомил его с моим любимым. О том, что я сидел, у меня до сих пор сестра не знает, мама не знает. А брат, думаю, знает, хотя мне не говорит. Когда я ходил несколько лет назад в военкомат, на личном деле пометка о статье осталась. Я расстроился…

Самый счастливый человек
Знаешь, я самый счастливый гей Армении и России. Уже почти девятнадцать лет у меня есть любимый человек. Долгое время я жил в Москве, здесь мы и познакомились. Жили здесь, потом переехали вместе в Ереван, который ему очень понравился.

Даже когда не вместе, каждый день созваниваемся, переписываемся по много раз. Алик — член моей семьи, когда какие-то семейные торжества — мы вместе. Мама, сестра, братья его хорошо знают. Один раз пришёл в гости без него, мама спрашивает: «А почему ты без Алика, что с ним?»Я без него никак, он у меня уже внутри. Он у меня уже в крови. И он меня любит так же крепко. Мы знаем, что мы друг у друга останемся.

Как-то меня спросили: что такое любовь? Я ответил, что когда у тебя дома еды нет, только на одного, ты сам останешься голодным, но любимого накормишь. И одежду ему куплю, даже если сам буду ходить в последней рубашке.

Я даже не думаю, как я без него смог бы жить. Меня брат спрашивал: «Сколько будешь с ним жить, тебе уже пятьдесят лет?». Я ему ответил: «Всю жизнь. Не хочу жениться. У меня дети есть: дочка есть, сын есть, что ещё?». Мама всё понимает, лишних вопросов не задаёт.